Показать скрытый текст продолжение
Главное, что заботит церковь сейчас, это вопрос ювенальной юстиции. Мне это и рядовые священники говорили, и прихожане, и это одна из вещей, обозначенных в семейной концепции комитета Госдумы. В семейной концепции, помимо прочего, прописана идея поддержки православных детских домов, передача детей в монастыри и прочее — это все такие розовые мечты, и на практике таких успешных православных социальных проектов на всю Россию, я думаю, в пределах пяти десятков. Степень их выживаемости — тоже открытый и неисследованный вопрос. Отдавать детей в руки церкви я считаю крайне опасном делом. Ювенальная юстиция понимается в церкви предельно просто — что православным запретят бить своих детей. И что если они продолжат это делать, то у них их отберут.
— То есть дети воспринимаются, по сути, не как субъект права, а как объект собственности.
Да. В концепции написано, что надо четко зафиксировать, что такое насилие над детьми. Это значит, что если детей бьют, но не убивают, это не должно классифицироваться как насилие. Кроме того, детей под православной опекой, в том числе в монастырях, нередко плохо кормят, если не морят голодом. Это опять же отражено в концепции: что недостаток материального обеспечения и жилищные условия не могут быть основанием для отъема детей. Это связано с тем, что детей заставляют в монастырях соблюдать те же посты, что и взрослых, активно используют на тяжелых физических работах. Как благословят, то и будут делать, — кирпичи таскать от рассвета до заката, грядку целый день полоть под палящим солнцем.
— А сколько детей в монастырях находятся?
Этого никто не знает. Органы соцопеки туда не пускают.
— А как они туда попадают? Это сироты или дети, у которых есть родители?
Есть несколько монастырей, которые я видел, где живут по 30, 40, 50 детей, и они там разного происхождения. В основном это дети из действительно малообеспеченных или неблагополучных семей, которых туда просто отдают. То есть им в семьях, возможно, было еще хуже. Но есть очень странные примеры: так называемые православные семьи, типа священник с женой, которые набирают по 50 или даже больше человек приемных детей. Как их всех реально обеспечить своим вниманием и заботой, не говоря уж о питании и одежде, воспитании и образовании? На мой взгляд, невозможно. Никаких убедительных свидетельств успехов этих православных экспериментов нет. Поэтому я считаю, что с ними надо заканчивать. Самое интересное в тексте концепции — что она написана именно про семейных священников с большим количеством детей.
— Они служат моделью для подражания?
Если из концепции вычеркнуть все, что связано с церковью, вычеркнуть отдельные лоббистские инициативы типа программы "Детская игрушка", программы создания семейных детских парков, программы поддержки СМИ, которые пишут о семейных ценностях, и оставить основу, то бросается в глаза, что концепция носит сильный социал-демократический характер. Ее авторы явно знают что-то про скандинавские и немецкие системы семейной поддержки.
— В каких моментах?
Оплата труда матери, которая ухаживает за детьми, зачисление этого как отдельной работы в трудовой стаж — это все вещи, которые были приняты в Северной и частично Центральной Европе в 1980-1990-е годы под влиянием социал-демократов. Другой вопрос — от чего отказываются авторы концепции. А отказываются они от всей модели социального контроля, который связан в Европе с финансированием семейного воспитания. То есть они берут из европейской модели только оплату семейных усилий по воспитанию, но все европейские программы по контролю за расходованием, включая ювенальную юстицию, они выкидывают. Это общий подход РПЦ к получению государственных денег. Вы нам давайте и побольше, но не смейте контролировать, как мы их потратим. Впрочем, предлагаемая концепция и без этого порочна в своей основе — в Европе проходили эту историю, и оказывалось, что если поощрять и финансировать семьи, где трое и более детей и один из родителей сидит все время с ними, то основной объем денег начинают получать мигранты из исламских стран. Это препятствует их интеграции и стимулирует внутрисемейную закрытость. И я абсолютно уверен, что в России эта модель будет работать примерно так же.
— То есть реальными бенефициарами православной семейной концепции станут многодетные мусульманские семьи?
Да, и в этом плане смешон первичный посыл, что это написано ради сохранения каких-то русских семейных традиций и усиления роли церкви. Я абсолютно уверен, что авторы этой концепции прекрасно понимают, что реальными получателями благ в первую очередь станут мусульмане, с которыми церковь работать не сможет. Но это их не смущает, для них главное — решить очень узкую задачу, обеспечить финансирование для многодетных священников. И эту задачу они в концепции и прописали.
— Как получилось, что вопросы семейного устройства и сексуальной морали стали для церкви центральными? Однополые отношения, например, еще несколько лет назад никого особо не интересовали, а сейчас такое ощущение, что они — главная угроза церкви, государству и русскому народу.
Россия быстрыми темпами наверстывает в плане социальных структур и практик то, что она пропустила в советский период. То, что в Европе происходило в 1970-1980-е годы с точки зрения признания прав ЛГБТ-сообщества, в России происходит сейчас, и это вызывает такое же сопротивление консервативной части общества. С моей точки зрения, ключевая история, почему эта тема начала раскручиваться — это идея провести в Москве гей-парад. Я провел больше 30 интервью с епископами, а церковь — это епископы. Я спрашивал, что их беспокоит, интересовался, как и о чем они вообще думают. Они в большинстве из рабочих семей, с 8 классами образования. Это очень простые люди, и информацию о жизни они берут либо из телевизора, либо из желтых газет, которые к ним попадают. Для них совершенно не важны геи, которые не попадаются им на глаза. В России проходили гей-парады, на которые не было такой острой реакции, либо где епархия принимала участие в своеобразной форме. В 2005 году был парад гей-клубов по Екатеринбургу, после чего епархия собрала священников, выстроилась в колонну и прошла вслед за колонной геев, как бы освящая улицы Екатеринбурга после их осквернения, то есть де-факто приняла участие в гей-параде. В Питере проводились гей-парады, и их епархия не замечала. Правда, ситуация в России принципиально меняется, когда что-то такое происходит в Москве. Вот если на главной улице Москвы пройдет гей-парад, то дальше в регионах, не во всех, но во многих, будет так: окей, в Москве прошел гей-парад, значит и у нас можно. Даже если этот гей-парад первый раз соберет 30 человек, и против него будут стоять несколько тысяч противников, но если это пройдет под охраной властей, это будет означать легализацию гей-парадов и геев как общественной группы в масштабах всей России.
— И все-таки почему РПЦ так болезненно реагирует на эту тему? Католиков если что и беспокоит, так это однополые браки, а у западных протестантов попадаются открытые геи даже среди пасторов.
В РПЦ тоже много геев, много геев приходит на службы, много геев среди священников, в епископате и монашестве Русской православной церкви.
— Но это только догадки — официально этого никто не говорит.
Количество гей-скандалов внутри епископата и монашества таково, что, возможно, гомофобская позиция церкви — это отражение внутренней коллективной травмы самой церкви. Ей трудно объяснить, в том числе самой себе, как это получается, что множество клириков — геи, и более того, часть из них активно развлекается с детьми. Чтобы не быть голословным, могу сказать, что два года назад был посажен за педофилию сотрудник Костромской епархии, игумен. До этого православные газеты обвиняли в педофилии высокопоставленного сотрудника Нижегородской епархии протоиерея Валентина Сазанова. Был арестован и осужден, а потом освобожден по амнистии настоятель челябинского храма во имя иконы Богородицы "Нечаянная радость" игумен Севастиан. В общем, таких историй, даже уже с судебными прецедентами и публикациями в прессе, достаточно.
— Церковь как-то этому противодействует?
Пару лет назад получил награду от патриарха бывший екатеринбургский епископ Никон (Миронов), ставший героем самого известного гей-скандала.
— Это в его епархии ходили крестным ходом за гей-парадом?
Да, но уже при другом епископе. Там вообще смешные люди. Никон придумал организовывать "Дмитриев день" — типа, есть женские конкурсы красоты, это неправильно, надо продвигать среди юношей "традиционную мужскую культуру". И епархия ежегодно организовывала соревнования по бодибилдингу, дракам стенка на стенку, игре на гуслях и прочим мужским видам спорта. Все это, конечно, очень странно выглядело. Этот самый Никон (Миронов) на последнем заседании Священного Синода на прошлой неделе назначен снова епископом. То есть он ушел по болезни, находился в монастыре, потом возглавлял приход в Москве, а сейчас вот стал викарным епископом, но уже в Пермской епархии. Можно вспомнить и московских "хоругвеносцев", бородатых мужиков в черном и кожаном, также награжденных патриаршими наградами, которые в прошлом году вывесили на заборе плакаты с гей-порно и расстреливали их из арбалетов. Ну, и так далее. То есть активная борьба с гомосексуальностью — это попытка преодолеть самих себя, ничего не меняя в себе. Либо способ отмазаться от неизбежного разоблачения. Я думаю, что Россию ожидают такие же откровения, как Штатах в 2010-2011 годах, когда значительное количество католического епископата и духовенства были разоблачены как педофилы.
— Вы упомянули церковный налог. Это действительно обсуждаемый вопрос?
Да, Кирилл несколько раз выступил по этому поводу. Идея эта немецкая, и Кирилл, который хорошо знаком с Германией, пытался ее продвинуть в России: надо, чтобы все граждане платили налог, кто не хочет, тот откажется. Но подразумевалось, что по умолчанию многие будут платить. После нескольких таких выступлений было довольно жесткое заявление министра по налогам и сборам, что такого не будет. Вообще, для церкви лучшие времена были при Ельцине, хотя сейчас официальные церковные представители их осуждают. При Ельцине церковь получила по максимуму из того, что было возможно.
— А сейчас откуда у церкви деньги?
Основная часть церковных финансов — это доходы от свечей. Свечи изготавливаются из парафина, который является остаточным продуктом от переработки нефти, это стоит копейки, производство свечей стоит копейки, продается уже за полновесные рубли. Там несколько тысяч процентов дохода с каждой проданной свечки. Это порядка 70 процентов церковного бюджета. Остальное складывается из доходов от треб, то есть служб, которые выполняются внутри храма, поминальные записки, молебны разные и прочее, и продажи всяких товаров в церковной лавке. Средства на реконструкцию храмов или строительство новых церковь получает от спонсоров — сейчас в основном от государственных или связанных с государством. Доходы церкви очень невелики. Я думаю, что это сопоставимо с бюджетом Российского футбольного союза.
— Вопреки распространенному мнению, церковь — организация бедная? О каких суммах вообще речь идет?
Она небогатая. Государство предотвратило опасность, которая была в начале 2000-х годов, что церковь превратится во внутрироссийский офшор. А так доход, может быть, несколько сотен миллионов долларов в год, может быть, миллиард — это на 19 тысяч номинально существующих приходов. Другой вопрос, что священники, епископы ездят на дорогих автомобилях. Эти автомобили иногда покупаются вскладчину с приходов, иногда дарятся большим спонсором.
— Кто эти спонсоры, что ими движет?
В самом невинном варианте это люди, которые строят храмы, особенно на крупных предприятиях, потому что это социальный объект. На металлургическом заводе, на въезде, построили красивую церковь, а у нас нет? Это была распространенная фишка в 1990-е годы. Сейчас осталось три основных мотива. Один мотив — просто похвалиться богатством перед земляками. Условно говоря, я или мои родители родились в таком-то селе, надо это как-то отметить, ну, давайте я церковь построю. Мне рассказывали, что есть деревни, где по 2-3 подобных церкви построено, в которые, естественно, никто не ходит, они просто стоят под замком. Второй мотив — что-то где-то строится по просьбе церковного начальства. Условно говоря, епископ приходит к губернатору или к мэру города и говорит: у нас в таком-то районе много верующих, им неудобно ездить, выборы впереди, не хотите ли вы построить там церковь? Мэр звонит хозяину рынка и говорит: в этом месяце ты мне не переводишь на Кипр, а церковь построишь. Вот строят фундамент церкви, после чего до следующих выборов ничего дальше не делается. К следующим выборам строятся стены. И иногда такими темпами — лет за 10-12 — церковь достраивается. Третий, возможно, самый распространенный вариант — к чиновнику заходит очередной посетитель решать вопрос, а тот говорит: знаете, вы не суйте в конверте, у нас теперь новый вице-губернатор по вопросам безопасности, зверь-зверем, но я вот тут задумал церковь в своем родном селе построить. Ну, и начинается строительство этой церкви в родном селе. Стоимость работ для каждого храма индивидуальная, никаких общих нормативов не существует, зато для храма существует масса отдельных видов работ, не только стены и купол, но и отделка, украшение, подведение дороги, ограда и прочее. Перечислить по всем этим поводам строительной фирме или приходу, если там "понимающий" священник, можно много, и какая-то часть из этого пойдет на возведение храма.
— То есть строительство церквей — это способ перекачки коррупционных денег?
Да. Причем, насколько я могу судить, очень распространенный.
— Вы не допускаете, что очень религиозный человек идет и строит храм, потому что считает, что это хорошо и правильно?
Такие есть, но их очень мало. И где там религиозность, а где тщеславие — не всегда понятно. Есть энтузиасты, но, как правило, православные энтузиасты — люди бедные. Если бы была какая-то более-менее значимая масса православных бизнесменов, то эти бизнесмены, как это принято в российской истории, становились бы ктиторами храмов, председателями приходских советов. Храмы бы развивались, туда бы кроме них еще какие-то люди ходили, и в результате формировалась бы сильная община верующих.
— Это кажется логичным. Почему бы не тратиться на какую-то работу или построить богодельню, которых, в отличие от храмов, очень мало.
Их мало, потому что люди тратят некую фиксированную сумму на храм, и все. Много незавершенки храмовой стоит — денег не хватило. А если ты заводишь богадельню, там люди постоянно работают, за свет надо платить, то есть надо создавать какой-то эндаумент. К этому никто не готов.
— Каковы перспективы нынешнего церковно-государственного альянса? Что реально может быть принято и сделано? Насколько у этого может быть большая народная поддержка? И как может развиваться ситуация?
Ситуация такая. Путин, в принципе, не религиозный человек, и он не склонен разбрасываться ресурсами просто так. При нем церковь получила гораздо меньше, чем при Ельцине. Притом внешне, на уровне телевизора или на уровне публичной риторики, вроде бы ей оказывались большие знаки уважения. Церковь не будет с этим спорить, потому что лучше получать знаки уважения, чем вообще ничего или, тем более, испытывать прямое государственное давление. А Путин может и придавить, взять церковь за какое-нибудь нежное место, чтобы она делала все то же самое, но уже под принуждением. Был хороший момент для церкви при Медведеве, что связано даже не столько с его собственной позицией, сколько с позицией его жены. При Медведеве церковь получила продвижение в школьном образовании (когда в сильно ослабленном виде, по выбору учащихся, но тем не менее массово были введены ОПК, это не то, что церкви хотелось, но это больше, чем ничего) и в армии (институт военных священников, эксперимент был с треском провален). После возвращения Путина ничего ощутимого церковь пока не получила. Есть православная пропаганда по телевизору. Есть антигейский закон, имеющий поддержку со стороны администрации президента, поскольку отвлекает население от реальных проблем. При этом раздражение населения против церкви быстро растет. Городская публика, до сих пор довольно благожелательная к церкви — то есть в церковь не ходим, но хорошо, когда где-то блестят золотые купола, иногда можно даже зайти в церковь, поставить свечечку и сразу выйти — все более жестко занимает позицию антицерковную. В случае смены политического климата это может привести церковь к большим неприятным последствиям. В прошлом году в Орловской епархии священники меня спрашивали: "Что будет с нами после революции?" То есть они проводят прямые аналогии с 1917 годом. Я абсолютно уверен, что до принудительного закрытия храмов дело не дойдет, но возможна маргинализация церкви, если победители сократят на 90 процентов ее присутствие в государственных медиа, свернут внедрение ОПК или, например, заставят церковь платить налоги.
Тема: 
Сообщение от Любомир
Действительно, чем писать вопросы одной строкой давайте будем обосновывать каждый своё мнение.
Ответить с цитированием
Социальные закладки