СИЗО: хроники ада
Мы продолжаем публиковать письма из СИЗО одесского бизнесмена Вадима Черного, задержанного после пожара в гостинице «Токио Стар».
За полночь наступающей субботы. Я откладываю книгу и отправляюсь спать. Тишину разрывает телефонный звонок. Пожар. Не ожидая лифта, скатываюсь по лестнице в машину. Не глядя на светофоры и визжа шинами на поворотах, поворачиваю к гостинице. По тому, как далеко перегородила дорогу полиция, понимаю: очень плохо. Я бегу к зданию. Огня нет, дым. Пытаюсь войти, меня оттаскивают пожарные. Толчия гостей снаружи, сотни две. «Все нормально?». «Да, работаем», успокаивают меня пожарные. Минута, другая, двенадцать минут — и вдруг, как обухом по голове: «Вы знаете, какие комнаты заселены?». Чтоооо? Ярость заливает глаза. Разве ваши не там? Разве пожарные все это время не выводили людей? Нет. Господи… Потом я это прочту в протоколах допросов свидетелей. Их выводили охранник гостиницы и администратор. Они кричали и стучали во все двери. Из секундного оцепенения выводит голос: «У вас есть ключи от номеров?». Да зачем вам ключи, как вы будете искать нужный ключ на огромной связке? Ломайте закрытые двери! Вскоре вынесли раненого. И труп. Или не труп, потому что откачать его никто не пытался. Я не знаю, можно ли было спасти людей, начав ломать двери на полчаса раньше. Опасно это не было — огня почти не было, был дым.
Бессмысленный допрос с формальными вопросами. Давайте обсудим позднее, это же не срочно. Срочно — ехать в больницы, покупать лекарства, платить врачам, расселять людей, покупать им обратные билеты. Сижу, отвечаю. Офис. Дал указания, занимаемся. Юрист уточняет: «Мы сдаем помещение в аренду. Почему занимаемся мы, а не арендатор?». Потому что он не отвечает. Занимаемся, потом будем разбираться. Звонок из райотдела: «Немедленно приезжайте к зданию для осмотра». Зачем? Я нужен здесь. Осмотр займет весь день, я там не нужен. Приезжаю. Вопреки здравому смыслу, меня определяют в группу, которая осматривает не мой этаж. Ладно, какая разница. Идут часы бесполезного стояния. Почему вы не записываете в протокол датчики пожарной и дымовой сигнализации, гидранты, огнетушители, светящиеся таблички аварийных выходов, камеры — почему все ЭТО вы не записываете? Ладно, оно есть на видео. Едем на обыск ко мне домой. Мне нечего скрывать, но оформите хоть как-то, вы же потом не сможете приложить. «У вас дома дети?» «Открывайте, или они такого насмотрятся». Не точные слова, но в таком духе. У ребенка компьютер в ремонте. Пытаются ему устроить допрос, где компьютер. Хватит, вы не имеете права! Пошли, играются с моей музыкальной системой.
Райотдел, оформляют задержание. Зачем. Я никуда не убегаю. Мне нужно помочь пострадавшим. Кстати, какая ситуация на моем, первом этаже?. «Всюду одинаковая». Ложь, как потом оказалось. Ждем моего адвоката? Нет, вызываем бесплатного. Стоп, вы не имеете права. Тем более, вы же сами его удерживаете на бессмысленном обыске. Я вам еще утром предложил дать любые документы, зачем мне их скрывать. Отказываюсь от бесплатного, задерживают без адвоката. Еврейская больница, рентген, давление. Оно зашкаливает, но какая разница. Наручники, ИВС. Адекватная охрана. Приятные люди. Криков избиваемых нет. И то хорошо. Душ. Узкая камера. Двое нар, тюфяк. Чистое белье, мыло. Открытый туалет. Ржавый кран. Чисто. Привинченная к полу тумбочка. Много тараканов. Они всюду, стены ими усеяны. Нары чуть отодвинуты от стены, и тараканы, поднявшись по стене резко отталкиваются от нее всеми лапками и прыгают на кровать. Ими кишит все. Сокамерник — тяжкие телесные со смертельным исходом. Он беспокоится о своей девушке, которая останавливалась в «Токио». Вопрос, захочет ли он ждать с местью до выяснения ситуации с ней. Помогает то, что я сутки не ел и не пил. Вырвать перед ним не хочется. Спать не получится: резкий свет двух ламп рвет глаза круглосуточно. Скоро они слезятся. Спасибо, одну выключили. Я моргаю, чтобы не вытирать: он может решить, что это слезы. Часов шесть утра, стук в дверь. Нет, я не буду кушать. Тогда я еще не решил насчет голодовки, но кушать с тараканами не выходит. Поднимаюсь, снимаю пропахшую гарью одежду, вытряхиваю тараканов, снова надеваю. Часов нет. Время остановилось. Окошко трижды зарешеченной камеры почти не пропускает воздуха.
Железная клетка 50х50 см. Меня везут в суд. Выход. Наручники. Нельзя двигать руками, иначе наручники въедаются в кисти. Лучшие адвокаты, я не ожидал таких встретить вне фильмов. Против них — система. Судья выполняет заказ. Ожидая смены начальства, полицейские и прокуроры трясутся за свои места и бросились выполнять указание президента: посадить.
Последние три часа я провел, лихорадочно перечитывая допросы свидетелей. Их передал следователь вместе с ходатайством о задержании.
Две с половиной сотни страниц, исписанных едва читаемым почерком милиционеров. Три часа на подготовку к суду. Из них — час езды. Все показания похожи: система автоматического пожаротушения сработала, с потолка лилась вода. Толчеи в коридорах не было, люди спокойно покидали гостиницу. Многие пишут, что несколько минут собирались, потом возвращались за вещами. Времени хватало. Огня не было, был дым. Охранник, администратор стучали в двери и выводили людей. Вызвали пожарных звонком через 3-5 минут после первой информации о дыме. В допросах этого нет: пожарная сигнализация сразу отправила сработку на пульт. Те не вызвали пожарных.
Бессмысленные фальсификации следователя. Почему было не вручить подозрение? Вместо этого он снова вызвал бесплатного адвоката, тот подписал, что получил для меня. Мой адвокат указывает на это грубейшее нарушение. Судья в шоке. Перерыв на пять минут тянется два часа. Вручают подозрение. Судья даже не скрывает, как общается с прокурором. Перерыв. Судья едет домой. Я еду в 50-сантиметровом железном пенале, чтобы проваляться четыре часа на тюфяке с тараканами.
Утро, суд. Захватывающий дух разгром обвинения адвокатами. В ходатайстве о задержании — нуль аргументов и сплошная ложь. Якобы, инкриминирующие документы найдены по пяти адресам. Из протоколов видно — ни по одному адресу ни одного документа не изъято. Показания управляющей гостиницей: автоматика постоянно проверялась, инструктаж постоянно проводился, огнетушители заправлены — в ходатайство о задержании не попали. Даже я рассмеялся, когда прокурор ответил, что не видел необходимости приложить в дело переданный ему из гостиницы акт обследования пожарного оборудования, выданный всего несколько месяцев назад. Что есть у прокурора? Плохой акт проверки МЧС 7 лет назад. Ну так оно было исправлено — вот акт того же МЧС. И главный аргумент: горело не мое помещение. Все это время полицейские мне лгали. Наблюдавшие за процессом адвокаты чуть не аплодировали моим. Суд удаляется, в решении уверен даже я. Нет. Задержан.
Я думал написать о СИЗО, но не могу.
Следователь привезла мне в СИЗО постановление об обыске. Девушка не в своей тарелке: «Подпишите, пожалуйста». Знаете, здесь нельзя просить. Ни о чем. Автозак везет меня в суд, чтобы ей проштамповали ходатайство. На множество железных пеналов — одно окошко сантиметров 15х15. К нему жадно прислонились охранники, пытаясь ухватить глоток воздуха. Ко мне не доходит. Я прихожу в себя от боли: от жары отключился и съехал вниз пенала. Останавливается. В ИВС наручники надевали спереди, это не больно. Тут — сзади, очень больно выкручивая запястья. Я в том же зале суда, но в стеклянной клетке. Лучше бы с прутьями, там был бы воздух. В стекле — ни дуновения. Адвокат пытается передать мне воду. Нельзя. Жирный следователь развалился у окна. Он в чистой рубашке, ему прохладно, он пьет. Вальяжно, он требует от суда перенести дело — прокурор был занят, не явился. Мои адвокаты возражают, что это не основание для переноса. Суд переносят. Я жду автозак обратно в СИЗО. Вонючая камера в суде. Стены истоптаны отпечатками сотен ног. Прокурено так, что курить незачем. Малюсенькое, в квадратный дециметр, окошко в коридор. Воздуха нет. Автозак. СИЗО. Доброжелательный арестант, завидев как я сползаю по стене, хватая ртом воздух, протягивает мне бутылку из-под колы с водой. Пить нельзя — Гепатит С. Он понимает мой отказ и показывает на шею. Я лью воду на шею. Так легче. Не ем шесть дней. Они дают, но трудно всунуть в себя еду. Оболочка цивилизации быстро спадает. В «Человек ли это?» Примо Леви описывал единственного заключенного в бараке нацистского концлагеря, который мылся. Я тоже моюсь в кране. «Не верь». Кестлер писал, как НКВДисты ломали заключенных, уговаривая их встать на сторону следователя. Хорошо, что я это читало. Стокгольмский синдром работает, но я вырываю симпатию к палачам. Я отмахиваюсь от комаров. Говорят, они переносят гепатит С.
Слудующая книга — Франкл «Моя техника выживания в условиях концлагеря». Очень жду ее. В мозгу пульсирует мантра: «Не верь. Не бойся. Не проси». Я пытаюсь понять, как совместить это с идеей Франкла, что только идея великая, задача важная, любовь яркая могут стать то нитью Ариадны, которая выводит из кошмара. Но ведь «не бойся» — это полное принятие смерти, как и Ошо или Мусаси. Как удавалось Мусаси одновременно нести идею создания великой школы и быть готовым к смерти на каждом шагу? Я знаю, для кого мне нужно отсюда вырваться.
Тема: 
Сообщение от Серж
Ваши права
Ответить с цитированием
Социальные закладки