После всех событий последних дней — обсуждений, отставок и возвращений членов администрации, каминг-аутов, встреч инициативных выпускников — многие люди, среди которых мои бывшие одноклассники, знакомые по 57 школе, родители выпускников и учащихся — почему-то либо продолжают пребывать в уверенности, что все это коварные происки врагов и наглая ложь, либо признают, что «что-то неясно что было», но при этом убеждены, что замалчивание и отрицание проблемы как-то спасут школу. Меня это все сильно коробит, поэтому я считаю критично выжным предать огласке свою историю.
Дело было летом между моим 9 и 10 классом, в июне 2010 года. На тот момент мне еще не исполнилось 16. Мои родители, довольно консервативные и строгие в вопросах воспитания юной девушки люди, не позволявшие мне вплоть до середины 10 класса оставаться у подружек с ночевкой (вдруг что случится!), все же разрешили мне тогда поехать с одноклассниками на дачу к классному руководителю (ведь там же за нами присмотрит Борис Маркович!). Я, к тому моменту, несмотря на все старания моих родителей, конечно, не была паинькой. Приехав на дачу, мы весело проводили время: общались, смеялись, пели песни у костра, бегали украдкой курить за дом и прикладываться к бутылке с вином (пить или курить на глазах у учителя было нельзя, хотя всем было очевидно, зачем мы стайками туда удаляемся). К ночи все устали и стали расходиться спать. Так получилось, что мы с Борисом Марковичем и еще одной девушкой-выпускницей, которая там присутствовала, остались втроем на кухне. Время было позднее, все, включая меня, были в достаточной степени пьяны. Мы о чем-то — уже не помню, о чем, — разговаривали, и Борис Маркович, пока никто другой не видит, разрешил мне закурить при нем и открыть бутылку пива. Я была вне себя от восторга: я, маленькая, так отмечена своим обожаемым учителем, мне оказано доверие, я могу, в отличие от других одноклассников, не прятаться за домом, чтобы покурить! Это было ново и волнительно. Через некоторое время на летней кухне стало слишком холодно, и мы втроем переместились в дом. Борис Маркович сразу пошел в комнату, пьяная выпускница сползала по стулу у печки, невнятно что-то лепеча. Я, пребывая в странном противоречивом состоянии, не знала, что мне делать, поэтому просто глупо стояла посреди холла. Через пару минут мой классный руководитель в трусах вышел из двери комнаты (я постаралась от неловкости уткнуться взглядом в пол). Остановясь рядом, он начал говорить странные слова: «Это твой шанс, — полушептал он (на втором этаже в этот момент спали мои одноклассники), — Не хочешь использовать свой шанс?». Я оторопела. Мне, конечно, хотелось быть с ним друзьями, но это было, пожалуй, чересчур. Не понимая особо, что происходит, абсолютно зомбированная я прошла в смежную с его спальней комнату и забилась в угол кровати, стоявшей напротив еще одной кровати, куда упала пьяная выпускница. Борис Маркович сел к ней на кровать и начал при мне гладить ее по оголенной спине, пришлепнул по ягодицам. В какой-то момент я осознала, что больше не могу здесь находиться, не могу на это смотреть, мне практически физически плохо. Еле слышно шепча: «Нет, нет, нет», — я выбежала из комнаты, сжимая пачку сигарет в руке, села на крыльцо, обхватила себя руками. В голове проносились мысли: «Что вообще произошло? Я сама виновата, что так получилось, я же сама хотела с ним дружить! Но как я буду учиться еще два года, зная это? Как я могу сказать кому либо из моих одноклассников? Это надо просто забыть». (Про то, чтобы рассказать родителям — об этом даже не могло быть и речи; тогда это казалось таким же невозможным, как и признаться в том, что я курю и употребляю крепкий алкоголь). Через несколько минут я осознала, что забыла зажигалку на столе в комнате. Мне, перебарывая себя, пришлось вернуться обратно в дом (я на самом деле не очень понимала в этот момент, что я вообще делаю). В комнате с двумя кроватями уже никого не было, зато в соседней спальне вполне недвусмысленно поскрипывала кровать, слышны были стоны. Схватив зажигалку, я метнулась на улицу. Сил ни о чем думать уже не было. Не знаю, сколько я просидела на крыльце до момента, когда со второго этажа начали выходить некоторые из моих одноклассниц, проснувшиеся пораньше — они хотели посмотреть на рассвет. У меня не было никакого желания с ними разговаривать, поэтому я легко согласилась с их призывами отправиться спать.
Подростковая психика — ужасно странная штука. Не могу сказать, что меня преследовал этот эпизод: приобретенные впечатления ушли глубоко в подсознание и хранились там мертвым грузом, поскольку я решила об этом никому не говорить, кроме двух-трех особенно близких подруг. Мне уже и тогда показалось, что такая дружба — через край, но у меня не было никакого понимания — действительно ли это так уж неправильно? Школа убеждала меня, что я большая девочка, что я вправе сама распоряжаться собой и нести ответственность (что, вообще-то — я и сейчас в этом уверена — очень хорошо, для воспитания личности!), но при этом система координат, в которой необходимо было принимать эти решения, была сбита к чертям. Мне потребовалось много лет, чтобы это понять. Важность школы, прекрасной дружеской школьной атмосферы, шедшая, к сожалению, вкупе с ложными ценностями, была настолько для меня высока, что я не пошла ничего рассказать родителям, например. Я тогда совсем не понимала, что ценность школы на самом деле в другом.
Сейчас, когда многочисленные факты нарушения не только педагогической этики, но и закона, постепенно всплывают в публичном пространстве (и речь не только об одном единственном учителе), я ответственно заявляю: я благодарна школе за мое прекрасное образование, за школьных друзей и мою включенность в сообщество выпускников 57 школы, которые в подавляющем своем большинстве прекрасные и выдающиеся личности, и мои близкие друзья; но я не могу больше слышать, что жертвы, которые НАКОНЕЦ нашли в себе силу, чтобы сказать правду о темной стороне медали, и те, кто жертвам помогает, якобы разваливают школу. Нет, это вы, кто до сих пор не открыли глаза или намеренно отворачиваетесь от проблемы, разваливаете всеми любимую школу. Вы мерзкие предатели. Нет вам прощения.
Екатерина Вишневецкая, Вы учили меня литературе, были нашим вторым классным руководителем, почти что другом. Вам недостаточно моего свидетельства,и свидетельств других учеников? Вы, зная, что нам чересчур многое позволяется, теперь открещиваетесь от своих подопечных? Вы, ходя по коридорам школы и близко контактируя с учениками, не слышали слухов, сплетен? Не верю. Я думаю, Вы решили не разбираться, потому что так было проще, удобнее.
Boris Meerson, посмотрите мне в глаза. Посмеете сказать, что рассказанное мной неправда, что я тоже лгу? Вы, кого я так уважала в школе, кого я покрывала столько лет — не стыдно?
Кстати о стыде. Да, мне было стыдно сказать тогда, что в школе есть проблемы, и еще горше стыд сейчас от того, что я раньше не забила тревогу. Прости меня, Rivka Gershovich, в твоей истории есть часть моей вины — что не рассказала, не предупредила. Ты очень смелая девочка, я тобой восхищаюсь. Спасибо, что смогла сделать то, на что мне не хватило раньше ума и смелости. Спасибо все те, кто не побоялся открыться — Danya Piunov, Inna Mashanova. Вы делаете правильные вещи, и я наконец тоже. Я надеюсь, что все, кто в дальнейшем найдут в себе силы говорить о своих историях, будут отправлять их также на черный ящик
[email protected], который создан независимой группой выпускников. Эти истории нужно собрать в одном месте, чтобы больше никто не мог сказать, что их не было. Надеюсь, что Olga Nikolaenko поможет нам собрать как можно больше свидетельств.
Спасибо тем немногим преподавателям в школе, которые за всех нас заступились (и при этом оказались со стороны педсостава и администрации оплеванными). Sergej Lupus, Надежда Шапиро, Наталия Сопрунова — спасибо, что вы за правду и справедливость.
И последнее, я глубоко убеждена, что администрация школы, пропустившая мимо ушей все, что творилось в школе, либо знала, но не предприняла никаких шагов, некомпетентна. И не ей теперь разбираться с последствиями огласки скандала.
Тем более, что я не верю, что никто никто ничего не знал. Все знали и молчали, или, хуже того, покрывали.
Мне бесконечно больно от того, что происходит. Но именно сейчас наконец происходят правильные вещи. Я верю, что 57 не умрет. Потому что 57 — это не администрация. 57 школа — это мы: выпускники, учителя и ученики. И мы можем пересилить свой стыд, потому что мы хорошие честные люди.
Тема: 
Что происходит, граждане? или Флуд на злободневные темы
Ответить с цитированием
Сообщение от ЦАРb
))) 
Показать скрытый текст
Социальные закладки