Показать скрытый текст МУЖЧИНЫ НЕ ПЛАЧУТ
У моего дедушки Пети, до войны было три глаза. Два как у всех и один
посередине, во лбу. Но, к сожалению, проклятые немцы на войне выбили
пулей этот третий глаз. От него осталась только глубокая ямка. В нее мог
бы поместиться грецкий орех. Я будучи совсем маленьким, сидя у него на
коленях, помню очень сокрушался:
"Ну, как же так, раз в жизни встретил трехглазого человека, тем более
любимого дедушку и на тебе... Выбили глаз, не дали полюбоваться на
эдакое чудо природы. Щупал дедову яму на лбу и ненавидел немцев. Дед
весело смеялся.
Когда я чуть подрос и история с третьим глазом отошла в сторону, дед мне
кое-что рассказал о взаправдашней войне:
«.. Первый день на фронте.
Нам всем выдали новые шинели. При довоенной бедности, это было как
соболья шуба, невероятное богатство.
Все, нарядные и довольные обновками, шли в камышах по щиколотку в воде.
Вдруг где-то сквозь заросли, затрещал немецкий пулемет.
Командир закричал: "Ложись!" и плюхнулся в черную жижу. Но из семидесяти
бойцов, только пятеро последовали его примеру. Остальные не могли себе
представить, как такую ценнейшую вещь, как НОВУЮ ШИНЕЛЬ, можно вот так
запросто погрузить в вонючую болотную жижу.
Они продолжали стоять, нагнувшись почти до земли, прикрыв лицо руками.
Их убили всех. В первый же день их войны...»
Хвастаться нехорошо, ну и хрен с ним, а я похвастаю: мой дедушка Петр
Гаврилович Андронов, всю войну провоевал в разведке боем. Кто знает, тот
оценит. Кто не в курсе, поясню: 30 вооруженных до зубов разведчиков
получают задание, переходят линию фронта. Выходят в тылу на укрепленный
немецкий объект, забрасывают его гранатами, берут контуженного языка
если есть, отрезают 100 метров телефонного шнура, чтоб сразу нельзя было
исправить, и дай Бог ноги, отстреливаясь бегут назад к линии фронта.
Вроде ничего такого, будто игра "Зарница", только одна малость все
портит - статистика. Не было случая, чтоб из 30-ти разведчиков,
вернулись больше четверых. Обычно один или двое.
И, как правило, подстреленные. Мой дедушка умудрялся возвращаться. МНОГО
РАЗ! Вы только вдумайтесь в теорию вероятности. Вернулись они вдвоем,
ордена на грудь, подлечились, получили недостающих двадцать восемь
человек и вперед...
Хотя если честно, то это не столько дедушкина заслуга, сколько
бабушкина. Она у меня... Колдунья - плохое слово, короче, она заранее
знала, что муж ее с войны вернется весь израненный, но живой. Но это уже
другая история. О бабушке Поле как-нибудь в следующий раз.
".. Главная трудность перейти линию фронта. Обычно на это уходили у нас
целые сутки. Перед переходом мы расходились вдоль фронта на несколько
километров, чтоб каждый был один, ведь если у одного нервы не выдержат,
и он шумнет или побежит, то минометным огнем накроют всех, кто рядом.
Накроют сто из ста. Дружно с обеих сторон, в этом у нас с немцами было
единодушие. Ползти можно только ночью, и то медленно и аккуратненько.
Если за ночь не успел, то днем отлеживаешься, изображаешь кочку или
убитого. Самое большое, что мне удавалось сделать за целый день- это
развязать мешок, вытащить сухарик и завязать мешок. Все. Двигаться можно
только со скоростью часовой стрелки, иначе снайпер наш или немецкий,
обратит внимание на беспокойный холмик и успокоит.
Однажды перешел линию фронта, идти не могу, нога перебита. Ползу живой и
довольный по лесу, уже на нашей стороне. За мной тянется дорожка,
запачканной кровью, травы. Рана навылет, несерьезная, но кровь теряю,
всего бросает в дрожь, скорей бы доползти, не потерять сознание.
Вдруг сзади:
"Стой, кто идет!"
Разведчик, говорю, из такого-то батальона. Часовой убрал от моей головы
винтовку со штыком и заговорил:
"А, разведчик, ну так ваши еще вчера переехали он туда, версты две
отсель. А тут теперича мы, артиллерия. Ты это, полз бы к своим, а то у
нас и самим жрать неча, а тут еще тебя бугая кормить. У вас разведчиков,
небось, пайки с сухофруктами и шоколадом. Ну так вот шуруй туда, там
тебя пусть ваши бинтуют и откармливают…"
Я понял, что если начну с ним спорить, то только драгоценную кровь
потеряю, а эта падаль, может и штыком проткнуть.
Как дополз - не знаю. Очнулся за тысячу километров в госпитале. После
обратно в родную часть и опять из нас собрали 30 человек..."
Больше всего мне запомнилась одна дедушкина история про переход через
линию фронта:
"Случилось это под конец войны. В ту ночь все шло наперекосяк. Одно
хорошо, что сам не ранен. Я возвращался с задания уже два дня. Все это
время не спал, потому что на мне был "язык". А кто спит с "языком", тот
сам просыпается "языком".
Как назло мой "язык" подох от ран.
Голодный как собака, пить хочу, умираю, в автомате два патрона. Ползу.
Только начал, а еще метров 500. Слышу, а потом уже и вижу, прямо на меня
из темноты, от наших ползет огромный немец. Морду опустил в землю,
ничего не видит.
Направляю автомат ему в каску, затаился, жду. Ну, думаю вот, и помирать
время пришло. Мой выстрел немецкие наблюдатели услышат, и вместе с
нашими, целый гектар земли тут вспашут. Вот если ножом… Нет, не успею
подобраться, заметит, стрельнет. Приготовился. Немец медленно поднял
голову, он был в двух метрах от меня. Мы долго смотрели в глаза друг
другу. Видимо он тоже понимал, что любой щелк - это конец.
Я почувствовал, что от него пахло гангреной и смертью. Нехорошо пахло,
когда раны так пахнут, плохо дело. Дня два, наверное, с раной ползает.
Немец плавно полез в карман, я думаю: ну и подыхай. Только собрался
стрелять, смотрю - он медленно протягивает мне свой нож рукояткой
вперед:
- «Нихт шисен» Я беру его. Немец показывает себе на загривок и все
шепотом бормочет: "Хильфе, хильфе, битте..."
Тут я понял. Залез к нему на спину, разрезал кусок куртки и добрался до
раны между лопатками. Рана гноилась. Дал немцу в зубы рукавицу, чтоб не
орал, а сам выковырял из него кусок железки. Достал из немецкого мешка
флягу со спиртом и залил рану. Снял его брючный ремень и затянул потуже
на спине.
Он поблагодарил, протянул мне полплитки шоколада и флягу с водой (все,
что было в мешке) Говорит, «данке» мол, недалеко уже, а там мне помогут.
Да говорю, там твоих помощников дохрена, еле ноги унес. Весь лес в
помощниках…
Если бы сразу на него со спины напасть, заколол бы как свинью, а так…ну
не мог.
Мы молча расползлись каждый к себе, только мне нужно еще ползти часа
три, а ему даже раненому, не больше четверти часа. Но все время пока я
полз и ел шоколадку, даже не думал, что он добравшись к своим, поднимет
тревогу, осветится небо и меня закопают минометы.
Даже не думал.
Наоборот, я желал этой сволочи чтоб он успел до своих добраться прежде
чем подохнет. По себе знал как ему, гаду, сейчас хреново..."
Сразу после войны, дедушка с семьей внезапно покинул свой родной
Оренбург и уехал в «тьмутаракань» – в Киргизию, где и остался жить среди
ссыльных, но свободным человеком. Ему по цепочке передали разведчики,
что наших берут по всей стране. Нужно потеряться. Благо страна у нас
большая и красивая. Так товарищ Сталин, как мог, отблагодарил героев
войны…
Однажды в День Победы, я был тогда еще совсем маленьким, увидел, как мой
дедушка Петя сидел в сумерках у радиоприемника, слушал метроном минуты
молчания и плакал.
Мне было так удивительно, что дед может плакать - это все равно, что я
бы увидел его с накрашенными губами...
- Дедушка, что случилось? Почему ты плачешь?
Он повернул на меня свое заплаканное лицо и чтобы меня не пугать,
заулыбался.
Таким я его и запомнил.
В комнату вошла бабушка Поля, потащила меня за руку и сказала:
- Пойдем, пойдем, не будем мешать дедушке. Он не плачет. Мужчины же не
плачут.
Это дедушкиными глазами плачут все его убитые друзья...
Кулуары раздела Недвижимость
Сообщение от Была не была
Не пойму логику риэлторов.
Ваши права
Тема: 
Социальные закладки