Показать скрытый текст вот еше можете почитать
Политика языковой централизации в ХIХ—ХХ веках
В ХІХ столетии языковая регуляция касалась в основном школьного обучения. При Напо*лео*не школа вернулась под опеку церкви, которая начала восстанавливать там латинский язык. При правлении Луи-Фи*лип*па, в 1833 году, начальные школы опять были возвращены в подчинение государству, а «элементы французского языка» — в содержание начального образования. Во времена III Республики в 1881—1882 годах был принят ряд законов о введении бесплатного и обязательного начального образования. При этом в школах запрещалось использовать местные языки. Постановление от 18 января 1887 года только лишь подтвердило преемственность языковой политики: «Фран*цузский язык — единственный, употребляемый в школе».
Наступление на диалекты продолжалось почти весь ХІХ век (за исключением пребывания у власти Наполеона) и половину ХХ века. Несмотря на долговременные титанические усилия Парижа, значительная часть французов не отказывалась от своих диалектов. Постепенно складывалось своеобразное французское двуязычие, когда в школе господствовал французский, а за ее пределами — местное наречие. К началу 50-х годов ХХ века учителя практиковали наказание, в том числе и методы физического воздействия к тем ученикам, которые переходили с французского на другие языки. Были даже специальные должности учителей-надзирателей, следивших, на каком языке общаются ученики на переменах.
Особого «внимания» отдельных политиков, министров, префектов, школьных инспекторов, начиная с 1831 года, заслужил бретонский язык, что отразилось также и на регламентах школ. Все сводилось к тому, чтобы любой ценой заменить бретонский французским. Такая политика сохранилась и в течение половины следующего столетия. В 1925 го*ду тогдашний министр образования публично заявил: «Для языкового единства Франции нужно, чтобы бретонский язык исчез». Везде на территории Брета*ни в публичных местах висели надписи: «Запрещено разговаривать по-бретонски и плевать на землю». Есть еще люди, которые помнят, как на шеи ученикам-«нарушителям», заговорившим по-бретонски, вешали подкову, от которой освобождали, если кто-то другой проронил бретонское слово. Тот, кому выпадало носить это «украшение» последним, по окончании уроков должен был написать 50 или 100 раз «Я никогда не буду разговаривать на бретонском языке».
Интересные наблюдения на эту тему оставил Михаил Драго*манов в работе 1891 года «Чу*даць*кі думки про українську національну справу»: «У францу*зів все, що нагадує patois (говір*ки), висміюється… Коли я зачепив інспектора бретонця, то він мені з гордістю сказав, що він хоч родився в Бретані, але мови бретонської не зна й не хвалить не тільки щоб писати нею, а навіть того, що уряд піддержує існування цеї мови тим, що дає вчителів народним школам із тамтешніх людей, котрі все-таки, бачачи, що діти не розуміють по-французькому, обертаються до них хоч по-бретонському. «Треба, — казав мій собесідник, — послати туди учителів чистих францу*зів, щоб слова не говорили бретонського, і тоді зразу справа була б скінчена!» — «Ну, — кажу я, — треба вам узяти приклад з нашого уряду, котрий навіть попів посила в Грузію таких, що слова грузинського не знають, так що навіть тайна сповіді там відбувається з драгоманом!» — «Справді? — спитав мій бретонець і, зрозумівши в словах моїх іронію, прибавив зо сміхом: — А, це дуже вже сильно, сповідь з драгоманом!» — «Правда, — сказав я, — але веде ще радикальніше до «тріумфу національної мови над крайовими жаргонами».
М.Драгоманов рассказал также, что провансальским и бретонским патриотам удалось убедить министра почты, являвшегося сторонником литературного движения за возрождение провансальской литературы и окситанского языка — «Фелибры», снизить плату за телеграммы по-бретонски и по-окситански. До того за одно французское слово (и даже украинское латинскими буквами) платили пять сантимов, а за бретонское или провансальское 15 сантимов — как за иностранный язык.
Социальные закладки