Не все мои попытки были успешны. В архиве Ленгорсуда протокола первого
судебного заседания не оказалось вовсе, а от второго осталась только копия
приговора. Ничего удивительного в том нет - такие мелкие хозяйственные
дела не хранят вечно, к тому же судимость с Маринеско была впоследствии
снята автоматически, без всякого заявления с его стороны. Но самый
приговор меня поначалу смутил. К известным мне торфяным брикетам было
подверстано еще другое обвинение - в присвоении принадлежащей институту
кровати стоимостью в 543 рубля. О кровати мне Александр Иванович ничего не
говорил. Больше пятисот рублей? Давно не покупал кроватей, но сумма
произвела на меня впечатление: по моим понятиям, такая кровать должна была
быть по меньшей мере из красного дерева. Затем вспомнил, что судили
Маринеско еще до денежной реформы, и успокоился: 54 рубля 30 копеек - это
звучало уже не так страшно. Даже если вспомнить указные строгости, даже
если поверить, что все эти ценности были похищены у государства с целью
личного обогащения, в моем сознании как-то не укладывалось: за этот хлам -
на Колыму?
........
Только судью, вынесшую суровый
приговор, пожилую женщину, давно вышедшую на пенсию. И та со мной
встретиться отказалась, объяснив, что ни Маринеско, ни его дела совершенно
не помнит. И добавила: "Если б я знала, что он такой герой, то, наверно,
запомнила бы".
Остается предположить, что Александр Иванович не только не ссылался на
суде на свои заслуги, но запретил это и своему защитнику. Предположение
тем более основательное, что мы знаем: поступив после возвращения с Колымы
на завод, Маринеско ни словом не обмолвился о своих военных подвигах.
Как
явствует из письма в "Литературную газету", об атаках на "Густлова" и
"Штойбена" коммунисты завода впервые услышали только в 1960 году.
Социальные закладки