Показать скрытый текст омнистия
Омнистия
Президентская резиденция «Синегора». 31.12.2010.12.00
Вот уже третий час Виктор Януковеч уныло катался с горки на вертолете «AgustaWestland-139».
Поначалу было интересно: винтокрыл все же был новый, оснащенный системой антиобледенения и «фишеровскими» лыжами; кроме того, по просьбе заказчика машину оснастили вторым сабвуфером (Януковеч любил, когда музыка в вертолете бухает так, что слышно на улицу при закрытых форточках). Однако очень скоро монотонность катания утомила Виктора Федоровича: вертолет шел под гору по тупой прямой, как снятый с ручника асфальтоукладчик, а душа ныла и смутно просила праздника, который в душном салоне «Агусты» не ощущался ну никак, несмотря даже на установленную в углу йолку.
Мучительно хотелось встать на лыжи самому, но охрана не позволяла, мол, опасно слишком, тем более с больным коленом. И вот сегодня поутру накопившееся за время отдыха напряжение дало о себе знать: Януковеч сорвался и закатил охране скандал, даже, стыдно сказать, сорвал шапку с женщины – майора СБУ. Пользуясь всеобщей растерянностью, глава государства вытащил из сарая припрятанные под дровами любимые лыжи и рванул на каток, но и тут ничего не вышло – не успев проехать и трех метров, Виктор Федорович вдруг остановился и упал. Оказалось, что накануне какая-то предусмотрительная сука из охраны тайком смазала президентские лыжи клеем в целях безопасности. Януковеч в сердцах порвал ушанку женщины-майора и пошел было домой, но тут на крыльцо вышла улыбающаяся Люся и попросила мужа спуститься в погреб – взять банку помидоров и набрать ведро картошки. Президент сделал вид, будто не услышал, и, ругаясь про себя, убежал кататься в вертолет…
Кольщик, наколи мне купола,
Рядом – чудотворный крест с иконами,
Чтоб играли там колокола
С переливами и перезвонами.
Наколи мне домик у ручья,
Пусть течет по воле струйкой тонкою.
Чтобы от него портной судья
Не отгородил меня решеткою… –
грустно пел из восьми динамиков замечательный певец и композитор Миша Круг (Януковечу постоянно слышалось «Портнов-судья», и он всякий раз недоумевал, при чем тут, собственно, Портнов), но даже любимая песня уже не трогала душу: за последние три часа Януковеч слышал ее уже восьмой раз, потому что никаких других дисков в вертолете не было, а радио «Шансон» в этих местах ловилось плохо. Кроме того, несколько дней назад в вертолете почему-то порвался и захрипел новый сабвуфер, а как его отсоединить, никто не знал. Януковеч смутно подозревал, что динамик порвала пресловутая сука из охраны при попытке вмонтировать прослушку, но доказать ничего не мог, отчего на душе было еще гаже.
– Слышь, Анька, скажи честно, ты, как говорят, праздник ощущаешь? – наконец, не выдержал он.
Сидевшая на диванчике напротив Анна Херман отложила в сторону спицы, которыми она вязала новогодний подарок для шефа – шерстяной чехольчик для мобильного телефона с фамильным гербом древнего рода Януковечей, – и, одернув короткую юбку, томно закинула ногу за ногу. Она была красива и знала это. Люся, впрочем, тоже знала, и отношения между женщинами не заладились с самого начала.
– Работа с вами, Виктор Федорович, для меня всегда праздник, – тонко улыбнулась замглавы АП. – Хотите водки?
– Да ничего я не хочу, – уныло отмахнулся Януковеч, – надоело все. Реформы пробуксовывают. Никто ничего не делает. Лыжи вот клеем намазали, пидоры. Ты, мать, знаешь вообще, как я охочусь?
– Как?
– А никак! – Януковеч в сердцах ударил кулаком по сабвуферу. – Мне нормальные патроны на холостые тайком меняют! Чтоб я, как говорят, вдруг случайно не прострелил себе что-нибудь… А я ж не знал! Еще думал: вот я какой крутой стал, как в Президенты выбился, – в кого ни стрельну, всегда попадаю! А это, оказывается, снайпер из винтореза с глушаком мочит… Сидит на дереве, короче, и стреляет туда, куда я целюсь. Беспредел!
– А как вы узнали?
– Чечитов по пьяни разболтал.
– Да бросьте, Виктор Федорович, – засмеялась Анна, – Чечитову верить – себя не уважать. Это ж брехло.
– Знаю, что брехло. Но это наше брехло, – вздохнул Президент. – Я его после этого целую ночь в подвале с земляными зайцами продержал, но он от своих слов, как говорят, не отступился… Эх, мать, знал бы я, что так получится – нахер мне было бы это президентство…
– Не горячитесь, Виктор Федорович, – попросила Херман. – Вы что, без своей охоты прожить не можете? На вас же вся страна молится!.. Давайте-ка лучше улыбнитесь и выпейте со мной за Новый год!
Януковеч со стоном уронил голову на руки.
– Не хочу Новый год, – глухо простонал он. – И на страну эту я клал с вертолета. Не хочу быть Президентом! Хочу чтоб как раньше…
Херман решительно сунула ему в руки фужер с водкой.
– Пейте! – мягко, но напористо сказала она. – За маму, за папу и космонавта Берегового. За Московский патриархат.
– За Московский, – эхом повторил Януковеч и судорожно выпил, занюхав недовязанным чехольчиком для мобильного телефона.
– Вот и славно! – обрадовалась Херман. – Жизнь налаживается!.. А представьте себе, каково сейчас нашим оппозиционерам в тюряге!
– Представляю, как говорят! – развеселился Януковеч. От фужера водки на голодный желудок его моментально развезло. – Клево я их всех жахнул перед Новым годом, а, мать? Никто не ожидал! Пусть теперь, суки, баланду похлебают, как я хлебал!.. Наливай!
****
Лукьяновское СИЗО. Общая камера №13. 31.12.2010. 18.00
– А вот еще анекдот. Целуются, значит, два петуха на нарах, а тут пахан в камеру заходит и говорит: «Пацаны, я вам не помешал?». Га-га-га-га! – Юрий Луценка откинулся на верхних нарах и зашелся в приступе веселого хохота, дрыгая ногами. – Нет, вы поняли? «Пацаны, я вам не помешал?». Га-га-га!
– Юрий Витальевич, – укоризненно протянула с нижнего яруса Юлия Тимашенко, – ну как вам не совестно. И недели еще не сидите, а уже ни одного нормального анекдота рассказать не можете. Одни петухи на уме…
– Да он просто какой-то сексуальный манияк! – возмутился Олег Лежко, свешиваясь со специальной жердочки в углу. – Слышь, Робокоп, ты знаешь, что ты – сексуальный манияк?
– Помолчали бы, толерантный вы наш, – насмешливо огрызнулся Луценка. – Если будете часто открывать рот, туда муха залетит.
– Ото така ваша свобода слова! – засмеялся Лежко. – Ну же, залети мне свою волосатую муху, мой близорукий жеребец. Не бойся, я не укушу, ха-ха!
– Тьфу ты, нечисть, – злобно сплюнул Луценка и, сдерживая рвотные позывы, отвернулся лицом к стене.
Вся стена была старательно исписана бессмысленными надписями неприличного содержания: «Луцик, сука, я сидел здесь четыре месяца, а ты отсидишь четыре года! С любовью, твой Боря», «Запомни, Юра, очко важнее, чем очки!», «Луцик, тебе п…дец, вешайся, бычара!», «Луценка – лох!» и пр.
Скрипнув зубами, Луценка достал из кармана заточенную ложку и нацарапал на стене: «Сам ты лох, Боря! Я тебе еще порву твою прыщавую…» Так и не поведав потомкам, что именно он решил порвать какому-то «Боре», Юрий Витальевич, некоторое время подумав, быстро заштриховал написанное и выгравировал рядом следующее: «Борис Викторович, Вы в корне неправы насчет меня. Надеюсь, мы с Вами решим все возникшие недоразумения, как подобает цивилизованным…».
Его отвлекли звуки жестокой лагерной драки: это Леонид Грачь, сопя и невнятно ругаясь, в третий раз за день пытался загнать под нары своего бывшего начальника Петра Симаненко. Первые два раза закончились вничью, но Грачь, как видно, не потерял надежды. Симаненко изо всех сил упирался: кто-то ему когда-то рассказывал, что если в тюрьме под нарами хоть раз побывал – пиши пропало. Звон по всем зонам пойдет, и нигде ему жизни не будет. Не то чтобы Петр Николаевич так уж собирался в лагеря, но если партнеры по коалиции из Партии регионов узнают, какому позору и унижению он подвергся в камере, дающей руки, так сказать, ему больше никто не подаст…
Грачь тоже знал это, поэтому старался изо всех сил. Кроме того, он тоже был в незавидном положении: иметь на зоне птичью фамилию очень рискованно, и Грачь пытался с самого начала «поставить себя на хате». Он был реалистом и, в отличие от Петра Николаевича, не рассчитывал на скорое освобождение.
– Люди добрые, что ж мы делаем! – визгливо закричал Владимир Летвин, безуспешно пытаясь спрятаться между нарами и стеной. – Давайте не будем терять человеческий облик!
– Вы его уже давно потеряли, Владимир Михайлович, – заметил Арсений Яцынюк, поправляя очки средним пальцем, что с его стороны считалось выражением максимального презрения к собеседнику. – И за это вас было бы целесообразно хорошенько опустить в Новогоднюю ночь. Знаете, есть такая примета: как Новый год встретишь…
– Только попробуй подойти ко мне, похотливый Кролик! – взвизгнул Летвин. – Я тебе твою морковку под корень отгрызу!
– Фу, старый вы пошляк, – засмеялся Яцынюк, – я вовсе не собираюсь к вам подходить. Я Лежко подошлю, он очень толерантный…
– Отстаньте от меня! Я оживил эту Раду! – сорвался на фальцет Летвин, и в этот момент к нему на шконку, страшно матерясь, прилетел Петр Симаненко. Подскочивший Грачь принялся избивать того ногами, периодически попадая пяткой в живот Летвину.
– Вот ведь сумасшедшие дедки, – одобрительно хмыкнул Яцынюк и повернулся к сидящему рядом Анатолию Греценко. – Послушайте, полковник, может, поможем Грачу? Все же очень полезное дело для общества делает этот смелый крымчак.
– Да он сам еще тот мудозвон, – рассудительно заметил Греценко. – К тому же, вы ведь понимаете, Арсений Петрович, что за Симаненко и Летвина с нас всех вертухаи живьем шкуру спустят.
Арсений Петрович уныло кивнул в знак согласия. Симаненко и Летвин действительно были не совсем обычными зэками…
Яцынюка взяли этим утром в фитнес-клубе в тот момент, когда он пытался выжать от груди штангу весом в 32 килограмма: ворвались толпой, придушили грифом, ударили гантелью по ноге, чтобы, вдруг чего, далеко не убежал.
Греценко «паковала» на рыбалке внезапно вынырнувшая из озера спецгруппа боевых пловцов, вооруженных электрическими закидушками. Полковник дрался, как лев, но кто-то сзади накинул ему на голову его же собственный кукан и от души приложил по спине мангалом.
Лежко повязали на закрытом показе мюзикла «Призрак поперы» сидящим на последнем ряду в сомнительной компании. Компании навешали люлей, а самого фигуранта заставили бежать до воронка со спущенными штанами. Все смеялись, в том числе и сам задержанный.
Грачь зашел в гости к знакомой пионервожатой из «Артека», но вместо пионервожатой под одеялом неожиданно обнаружился волосатый прапорщик «Беркута» с электрошокером в одной руке и резиновой дубинкой в другой. Грачь от неожиданности потерял сознание и очнулся уже в камере.
Тимашенко сняли в «Борисполе» с чартерного рейса на Панаму, причем она была коротко острижена и почему-то с наклеенными усами радикально черного цвета, но уши выдавали в ней премьерскую породу, что называется, с головой…
А вот Летвина и Симаненко препроводили в СИЗО вежливо, по согласию и с почестями – даже не стали фабриковать против них уголовные дела. Более того, им разрешили взять с собой электрочайник, пять пачек заварки, сахар, три палки сырокопченой колбасы и булочку на двоих. Кроме всего прочего, Петр Николаевич зачем-то протащил с собой упаковку модных кондомов, светящихся в темноте, и пакет анаши, которой надеялся задобрить вертухаев.
Продукты и курево у зэков-добровольцев, разумеется, тут же отобрали разъяренные соседи по камере, но Летвин и Симаненко сильно не расстраивались. Все дело было в том, что куковать в СИЗО Владимир Михайлович и Петр Николаевич должны были всего-навсего до понедельника, то есть в общей сложности не более трех дней. Вечером накануне их вызвал к себе на планерку Виктор Януковеч и популярно объяснил прописную истину: если они хотят и дальше оставаться в команде профессионалов, строящих новую страну, то обязаны хотя бы несколько дней отсидеть в тюрьме, иначе веры им тупо не будет.
Летвин и Симаненко были опытными политиками и сразу же оценили высокое доверие Президента, тем более что ни Озарову, ни Клюиву, не говоря уже про Лавочкина, подобное предложение не поступило, а это говорило о том, что политическая карьера сих баловней судьбы безродных неумолимо подходит к концу.
Петр Симаненко вообще радовался приключению как ребенок: вторая женитьба разбудила в нем авантюрную жилку, о наличии которой он до сих пор даже не подозревал, и он ждал новых впечатлений с плохо скрытым нетерпением. Одного не учел Петр Николаевич – того, что его посадят в одну камеру с Грачом…
Драка между тем зашла в тупик. Летвин с горем пополам умудрился спихнуть Симаненко на пол, но задвинуть его под шконку все еще не получалось. Тело Петра Николаевича, превратившись от многочисленных побоев в сплошной комок нервов, уперлось всеми костями, словно краб, и Грачь, подвывая от отчаяния, бесцельно колошматил противника ногами по горбу, уже понимая, что в развязанной им драке опять победила дружба.
Внезапно грохнул замок, и дверь камеры широко распахнулась. Раздался звук смачного пинка, и внутрь влетел Виктор Ющинко. В одной руке он держал одеяло со штампом СИЗО, а в другой – двухлитровый бидончик с надписью «Мёд».
Дверь захлопнулась.
– Підораси! – прокричал Ющинко в сторону двери и погрозил ей кулаком. – Сволота, нічого святого немає!
– «Лікарня майбутнього»? – понимающе усмехнулся Яцынюк. – «Мистецький арсенал»?
– Я нічого не брав! Я нічого не знаю! Я президент…
– Да какой ты, нафиг, президент, – с отвращением протянул Греценко. – Загнать бы тебя под шконку…
– Ти тут це, як його, не криши батона, – с достоинством ответил Ющинко. – Я до вас не просто так прийшов, а з акцептом!
– С каким еще акцептом? – подозрительно прищурился Летвин, вставая со шконки.
– Скоро сюди Віктор Федорович Януковеч прийдуть. Будуть вітати з наступаючим Новим роком. Хто буде себе гарно поводити, отримає подарунок.
Тимашенко вскочила со шконки и подскочила к Ющинко, недвусмысленно выставив вперед длинные когти. Греценко знал этот прием: на самом деле когти служили отвлекающим маневром, между тем как основной удар наносился шпилькой в ногу противника. Но туфли на высоком каблуке у Тимашенко изъяли еще на КПП, поэтому полковник придержал экс-премьера, крепко ухватив ее за плечо.
– Не надо, Юлечка Владимировна, – мягко, но с нажимом сказал он. – Вы же слышали – скоро Януковеч придет, нам подарков принесет. Вот с кем действительно надо поиметь серьезный разговор.
– Да что с ним говорить, он же тупой! – воскликнула Тимашенко.
– Толку с того, что вы умная, – усмехнулся Яцынюк и подмигнул Греценко.
Полковник ответил ему задумчивым взглядом, а Тимашенко мстительно наступила Яцынюку на ногу тюремным тапком.
– А вот и не больно! – весело сказал Арсений.
****
Лукьяновское СИЗО. 31.12.2010. 19.00
Виктор Януковеч и Анна Херман в «коробочке» охраны, вооруженной автоматическим оружием с примкнутыми штыками, чинно вышагивали по коридору в направлении камеры №13. На Януковече трещал по швам красный с блестками костюм Деда Мороза без бороды, Херман переоделась бело-голубой Снегурочкой в кокошнике. Она была обильно накрашена и здорово напугана.
– Виктор Федорович, а может, не надо? – канючила замглавы АП. – Это же все-таки тюрьма!
– Тюрьма мне – дом родной! – гордо ответил Януковеч и, с удовольствием оглядевшись по сторонам, вдохнул полной грудью. – Вот где жизнь бьет ключом, черт возьми! Не думал я, что так соскучился по этим местам.
– Ну, вы-то в Лукьяновском СИЗО не сидели, – возразила Херман.
– Ну и что? – счастливо засмеялся Януковеч. – Тюрьма – она везде тюрьма, мать. Видел одну тюрьму – значит, как говорят, видел их все. Понимаешь, Анюта, это совсем другой мир, и я порой думаю, что только он и настоящий.
«А он здорово пьян, – с тревогой подумала Херман. – Как бы не натворил чего…»
– К тому же, сама посуди, – продолжал Януковеч, – ну как я могу еще почувствовать свой, как говорят… этот, триумф, не насладившись, как говорят, жопой…
Анна Херман похолодела.
– Ну… – Януковеч мелко потряс головой, прищелкнул пальцами и просиял, поймав, наконец, ускользающую мысль. – Ну, жопой, в которой оказались мои враги!.. Представь, они там сейчас трясутся от холода, дерутся за пайку, опускают друг друга, выясняют, кто будет них там пахан, а кто петух проткнутый – а тут я такой захожу красивый, веселый, бухой и морда, как говорят, в табаке, ха-ха-ха!
– Ха-ха-ха, – кисло сказала Херман.
– Пусть почувствуют глубину своего унижения! – подытожил Януковеч, останавливаясь перед дверью камеры №13 и протягивая руку за спину. – Мешок давай!
Остановившийся сзади телохранитель невозмутимо подал Президенту красный, под цвет костюма, мешок, на котором красовалась криво пришитая заплатка с надписью, сделанной собственной рукой Януковеча: «Падарочки от Дедушки Мароза».
– Ну, мать, твой выход, как говорят, – потирая руки от предвкушения, сказал Виктор Федорович и подтолкнул Херман к заветной двери. – Запомни главное правило: не верь, не бойся, не проси!
Замглавы АП на деревянных ногах подошла к предупредительно распахнутой вертухаем двери и, украдкой перекрестившись в греко-католическом стиле (с полгода назад она наврала Януковечу, что перешла в московскую веру, и теперь вынуждена была соблюдать осторожность), нацепила на лицо широкую улыбку и смело шагнула в камеру.
****
Сообщение от Shenon
Ну так как говорил великий украинский поэт Антон Чехов: "Краткость - сестра таланта"., теперь переживаю - вдруг что то важное пропустил...
это для тех,кто не видел,но хотел бы посмотреть
УВважаемый, хотите перемен? Идите в школу. Там перемены через каждые 45 минут
Ваши права
Тема: 
Социальные закладки