Любимые стихи

[Счастье!]

Я не люблю

Я не люблю фатального исхода,
От жизни никогда не устаю.
Я не люблю любое время года,
В которое я песен не пою.
Я не люблю холодного цинизма,
В восторженность не верю, и еще -
Когда чужой мои читает письма,
Заглядывая мне через плечо.

Я не люблю, когда наполовину
Или когда прервали разговор.
Я не люблю, когда стреляют в спину,
Я также против выстрелов в упор.
Я ненавижу сплетни в виде версий,
Червей сомненья, почестей иглу
Или, - когда все время против шерсти,
Или, - когда железом по стеклу.

Я не люблю уверенности сытой,
Уж лучше пусть откажут тормоза.
Досадно мне, что слово "честь" забыто
И что в чести наветы за глаза.
Когда я вижу сломанные крылья,
Нет жалости во мне, и неспроста:
Я не люблю насилья и бессилья,
Вот только жаль распятого Христа.

Я не люблю себя, когда я трушу,
Я не терплю, когда невинных бьют.
Я не люблю, когда мне лезут в душу,
Тем более, когда в нее плюют.
Я не люблю манежи и арены,
На них мильон меняют по рублю, -
Пусть впереди большие перемены,
Я это никогда не полюблю.
Пусть впереди большие перемены,
Я это никогда не полюблю.

В.Высоцкий

[Счастье!]

Я люблю тебя, как море любит солнечный восход,
Как нарцисс, к волне склоненный, — блеск и холод сонных вод.
Я люблю тебя, как звезды любят месяц золотой,
Как поэт — свое созданье, вознесенное мечтой.
Я люблю тебя, как пламя — однодневки-мотыльки,
От любви изнемогая, изнывая от тоски.
Я люблю тебя, как любит звонкий ветер камыши,
Я люблю тебя всей волей, всеми струнами души.
Я люблю тебя, как любят неразгаданные сны:
Больше солнца, больше счастья, больше жизни и весны.

М. Лохвицкая

[Счастье!]

На заре ты ее не буди,
На заре она сладко так спит;
Утро дышит у нее на груди,
Ярко пышет на ямках ланит.
И подушка ее горяча,
И горяч утомительный сон,
И, чернеясь, бегут на плеча
Косы лентой с обеих сторон.
А вчера у окна ввечеру
Долго-долго сидела она
И следила по тучам игру,
Что, скользя, затевала луна.
И чем ярче играла луна,
И чем громче свистал соловей,
Тем бледней становилась она,
Сердце билось больней и больней.
Оттого-то на юной груди,
На ланитах так утро горит.
Не буди ж ты ее, не буди…
На заре она сладко так спит.

А. Фет

[Счастье!]

Будь, пожалуйста,
послабее.
Будь,
пожалуйста.
И тогда подарю тебе я чудо запросто.
И тогда я вымахну —
вырасту,
стану особенным.
Из горящего дома вынесу тебя, сонную.
Я решусь на все неизвестное,
на все безрассудное — в море брошусь,
густое, зловещее, и спасу тебя!..
Это будет
сердцем велено мне, сердцем
велено… Но ведь ты же
сильнее меня,
сильней и уверенней!
Ты сама
готова спасти других от уныния тяжкого.
Ты сама не боишься ни свиста пурги,
ни огня хрустящего.
Не заблудишься,
не утонешь, зла
не накопишь,
Не заплачешь
и не застонешь, если захочешь.
Станешь плавной
и станешь ветреной, если захочешь…
Мне с тобой — такой уверенной — трудно очень.
Хоть нарочно,
хоть на мгновенье — я прошу,
робея, — помоги мне в себя поверить, стань слабее.

Р. Рождественский

[Спилия]

С небес да об землю – конечно же, больно.
И думаем: всё, налетались… довольно…
Ведь можно однажды и насмерть разбиться...
Мы знаем. Но всё же завидуем птицам.

Мы, люди, которые слабы и странны,
Едва затянулись глубокие раны,
Забыв про опасность, про боль и бессилье,
Опять расправляем уставшие крылья.

И в небо стремимся с завидным упрямством,
Богов удивляя своим постоянством,
Не веря прогнозам дурных сновидений,
Пытаясь взлететь после многих падений.

И жизни нам – мало, и неба нам – мало...
Мы тысячи раз начинаем сначала
Чтоб вырваться ввысь из земной круговерти!…
Паденья и взлёты... с рожденья до смерти...

[Княжна Мэри]

Что рождает земля? Черепицу, да пыльный осот,
да сухую полынь. А от слёз не осталось следа.
Ворон мёртвую воду для мёртвого в клюве несёт,
а в гортани его притаилась живая вода.
Ты забудешь меня – и срастутся твои позвонки,
ты откроешь глаза – и увидишь на Страшном суде,
как в преддверии вечности руки младенцев тонки,
руки наших детей, что скрывались неведомо где.
Кто их души невинные сладкой отравой поил?
Кто нагие тела опускал в ледяную купель?
Их целует в глаза, их целует в глаза Рафаил,
птица сна украшает дубовую их колыбель.
Ибо даже в аду исполняется некий закон,
по которому мы будем мучиться в разных кругах.
Если красную птицу полюбит зелёный дракон,
то мозаика бабочек вспыхнет в июльских лугах.
Ты последнее слово из этого слова сотки,
из сухого огня и из горькой воды в роднике.
Жизнь и смерть для тебя одинаково будут сладки –
это знает душа, уходящая вниз по реке.
Это знает моя облечённая мукою речь,
но для слов этой речи нет места в твоём словаре.
Что для будущей жизни с тобой мы сумели сберечь,
кроме горсти маслин, что росли на Масличной горе?
Все богатства земные я птицам небесным раздам,
и когда перед вечностью душу свою оголю,
то услышу, как звёзды, уста приближая к устам,
говорят еле слышно одно только слово: “Люблю”.

[Исида]

Мокрым черным вечером

Я сегодня вечером
Выйду незамеченным
От друзей-товарищей, растворюсь во мгле
И пройду аллеями,
Где, дождем взлелеянный,
Запах звезд сиреневых льется по земле.

Мокрым черным вечером
Никого не встречу я,
Не вернусь к отчаянным, буйным голосам.
Пусть листва качается,
Пусть душа печалится
По далеким локонам, солнечным глазам.

Я сегодня вечером
Плащ, дождем посеченный,
Сброшу и на семь замков
Свой закрою дом…
Как-то очень хочется
Просто одиночества,
До рассвета хочется думать об одном.

Мокрым черным вечером
Нежной грустью вечною
Заструится ласково звон гитарных струн…
На аккордах крепнущих
Оживет прошедшее
И в заглохшей гавани вдруг вскипит бурун.

Я сегодня вечером
Болью неизлеченной
Захлебнусь, наверное, но и это в лад –
Ничего не кончилось,
Если так настойчиво
Сны о Ней пульсируют столько лет подряд…

Мокрым черным вечером
Погашу все свечи я
И останусь в сумраке под мотив дождя.
Только капли серые
Жизни будут мерою…
Им-то что – колотятся, стекла не щадя.

Я сегодня вечером
Рифмой покалеченной
Буду долго маяться, как тогда с собой…
Но потом наклонится
Тополь над околицей
И внезапно сложится что-нибудь с судьбой.

…А струне серебряной
Сквозь туманы времени
Будет тихо грезиться мир, где все теплей.
Где таким же вечером
Вновь целует плечи Ей
Эта же мелодия трепетных аллей…

Константин Присяжнюк

[Княжна Мэри]

У прошлого запах укропный —
и мне не сносить головы.
Смеркается, зверь допотопный
выходит из тёмной травы.

Ни страха, ни плотского пыла,
ни плоской звезды в кулаке —
сорвём ли кукушкино мыло
и спустимся к мелкой реке,

возьмём ли себя на поруки, сойдём ли
случайно с ума, —
Саратов, Великие Луки, Москва,
Петербург, Колыма

[Исида]

Ветра изменчивой весны

Ветра изменчивой весны
Сбивают с толку.
Стремленья все обострены,
И все иголки.
По иглам вверх, не чуя ног,
Не помня прочих –
И неожиданный звонок
На стыке ночи…
Сто тысяч звезд кричат «Не верь!» -
А я поверю.
Приносит утро счет потерь –
К чертям потери!
В капризах призрачной весны
Есть что-то свыше:
Они отчаянно честны
И жизнью дышат.
Я отрываюсь от бумаг
И от экранов;
Я там, где день меняет мрак,
Иду по грани.
И знаки марта вдоль пути –
Все против цели…
А мне так здорово идти
Хоть под прицелом.
Кому-то просто грязь и грипп,
Да паранойя,
А для меня весенний клип –
Совсем иное.
Все знаки марта не всерьез –
Их ветер крУжит…
А на душе светло до слез
И солнце в лужах.
Звонки и письма на лету
Сменили встречи –
Зато все чистому листу
Доверит вечер.
Зато трепещут на ветру
Любовью свечи –
И сладко знать, что поутру
Казниться нечем.
Ветра изменчивой весны
Зовут и тянут,
Дорога падает во сны
Как соль на раны…
И хоть по иглам – я дойду
И мир построю!
А капли крови и беду
Трава укроет.

Константин Присяжнюк

[Я_счастливая]

Первых морщин колея неглубокая –
Легче слезинке бежать.
Время копытцем по зеркалу цокает –
Ни оседлать, ни сдержать.

Лета и весны им были обещаны,
Далей распахнутых синь.
Смотрится в зеркало времени женщина,
В зеркало первых морщин...

Ей бы хватить его оземь, в осколочки,
Да каблуком притоптать.
Грима чуть-чуть, сарафанчик с иголочки,
Вот и опять двадцать пять...

Чьей-то улыбкой в пути окрыленная,
Гордо глядит на мужчин.
Ночью у зеркала слезы соленые
Ищут дорожки морщин...

[Счастье!]

Утром проснулся. Живой.
Разве не повод для счастья?
Пусть выпадает не часто –
Хватит с лихвой.
Разве не повод для счастья –
То, что живой!

Поводов хватит с лихвой
Для горя, а также для счастья.
Сердце рвется на части -
Значит, живой.
Значит, и горя, и счастья
Хватит с лихвой.

Хватит и даже с лихвой
В жизни нам горя и счастья.
Небо распахнуто настежь
Над головой.
Разве не повод для счастья
Если живой?!!

Пусть даже сердце на части
Рвется порой.

А.Стёганцев

[Счастье!]

Я не люблю иронии твоей

Я не люблю иронии твоей.
Оставь ее отжившим и не жившим,
А нам с тобой, так горячо любившим,
Еще остаток чувства сохранившим -
Нам рано предаваться ей!

Пока еще застенчиво и нежно
Свидание продлить желаешь ты,
Пока еще кипят во мне мятежно
Ревнивые тревоги и мечты -
Не торопи развязки неизбежной!

И без того она не далека:
Кипим сильней, последней жаждой полны.
Но в сердце тайный холод и тоска...
Так осенью бурливее река,
Но холодней бушующие волны...

Некрасов

[Hotice]

Одному тирану

Он здесь бывал: еще не в галифе --
в пальто из драпа; сдержанный, сутулый.
Арестом завсегдатаев кафе
покончив позже с мировой культурой,
он этим как бы отомстил (не им,
но Времени) за бедность, униженья,
за скверный кофе, скуку и сраженья
в двадцать одно, проигранные им.

И Время проглотило эту месть.
Теперь здесь людно, многие смеются,
гремят пластинки. Но пред тем, как сесть
за столик, как-то тянет оглянуться.
Везде пластмасса, никель -- все не то;
в пирожных привкус бромистого натра.
Порой, перед закрытьем, из театра
он здесь бывает, но инкогнито.

Когда он входит, все они встают.
Одни -- по службе, прочие -- от счастья.
Движением ладони от запястья
он возвращает вечеру уют.
Он пьет свой кофе -- лучший, чем тогда,
и ест рогалик, примостившись в кресле,
столь вкусный, что и мертвые "о да!"
воскликнули бы, если бы воскресли.

1972

[Lizeta]

ВЕЧЕР

О счастье мы всегда лишь вспоминаем.
А счастье всюду. Может быть, оно -
Вот этот сад осенний за сараем
И чистый воздух, льющийся в окно.

В бездонном небе легким белым краем
Встает, сияет облако. Давно
Слежу за ним... Мы мало видим, знаем,
А счастье только знающим дано.

Окно открыто. Пискнула и села
На подоконник птичка. И от книг
Усталый взгляд я отвожу на миг.

День вечереет, небо опустело.
Гул молотилки слышен на гумне...
Я вижу, слышу, счастлив. Все во мне.

И.А.Бунин

1909

[Lizeta]

КАНАРЕЙКА


"На родине она зеленая...."
Брэм


Канарейку из-за моря
Привезли, и вот она
Золотая стала с горя,
Тесной клеткой пленена.

Птицей вольной, изумрудной
Уж не будешь,- как ни пой
Про далекий остров чудный
Над трактирною толпой!

И.А.Бунин

[Hotice]

С красавицей налаживая связь,
вдоль стен тюрьмы, где отсидел три года,
лететь в такси, разбрызгивая грязь,
с бутылкой в сетке -- вот она, свобода!

Щекочет ноздри невский ветерок.
Судьба родных сознания не гложет.
Ах! только соотечественник может
постичь очарованье этих строк!..

1972

[Lizeta]

Этой краткой жизни вечным измененьем
Буду неустанно утешаться я, -
Этим ранним солнцем, дымом над селеньем,
В свежем парке листьев медленным паденьем
И тобой, знакомая, старая скамья.

Будущим поэтам, для меня безвестным,
Бог оставит тайну — память обо мне:
Стану их мечтами, стану бестелесным
В этом парке розовом, в этой тишине.

И.А.Бунин

[Hotice]

Роттердамский дневник

I

Дождь в Роттердаме. Сумерки. Среда.
Раскрывши зонт, я поднимаю ворот.
Четыре дня они бомбили город,
и города не стало. Города
не люди и не прячутся в подъезде
во время ливня. Улицы, дома
не сходят в этих случаях с ума
и, падая, не призывают к мести.

II

Июльский полдень. Капает из вафли
на брючину. Хор детских голосов.
Вокруг -- громады новых корпусов.
У Корбюзье то общее с Люфтваффе,
что оба потрудились от души
над переменой облика Европы.
Что позабудут в ярости циклопы,
то трезво завершат карандаши.

III

Как время ни целебно, но культя,
не видя средств отличия от цели,
саднит. И тем сильней -- от панацеи.
Ночь. Три десятилетия спустя
мы пьем вино при крупных летних звездах
в квартире на двадцатом этаже --
на уровне, достигнутом уже
взлетевшими здесь некогда на воздух.

июль 1973, Роттердам

[Basstet]

От центра города до пригородов бетонных,
набравший скорость на коротенькой прямой,
трамвай раскачивает сонных и полусонных
на тонких нитках между кладбищем и тюрьмой.

И, в такт покачиваясь, вплывают помимо взгляда
в двойное зеркало вагонного окна
стена тюремная, кладбищенская ограда
и беспокойная конвойная луна.

И, в такт покачиваясь, ты можешь избрать любое –
налево временно, направо уже навек.
А что досталось нам от нежности и любови,
так это, видимо, считается за побег.

И, в такт покачиваясь, единственная дорога,
как ни извилиста, а все приведет сюда –
к двум тонким ниточкам от острога до Бога,
до окончательного приговора суда.

Сирень бушует над кладбищенскою оградой,
в колючей проволоке стены тюремной излом.
Прости нас, Господи. А миловать нас не надо.
Все с нами правильно. Все будет нам поделом.

[Hotice]

Барбизон террас

Небольшая дешевая гостиница в Вашингтоне.
Постояльцы храпят, не снимая на ночь
черных очков, чтоб не видеть снов.
Портье с плечами тяжелоатлета
листает книгу жильцов, любуясь
внутренностями Троянского подержанного коня.

Шелест кизилового куста
оглушает сидящего на веранде
человека в коричневом. Кровь в висках
стучит, как не принятое никем
и вернувшееся восвояси морзе.
Небо похоже на столпотворение генералов.

Если когда-нибудь позабудешь
сумму углов треугольника или площадь
в заколдованном круге, вернись сюда:
амальгама зеркала в ванной прячет
сильно сдобренный милой кириллицей волапюк
и совершенно секретную мысль о смерти.

1974