"для девушек и женщин ее круга нет другого выхода, как не переставая кататься на тройках и лгать или же идти в монастырь убивать плоть" А.Чехов
|
"для девушек и женщин ее круга нет другого выхода, как не переставая кататься на тройках и лгать или же идти в монастырь убивать плоть" А.Чехов
Ямщик лихой, седое время, везет, не слезет с облучка.
Жил-был когда-то мальчик. Он жил в самой несправедливой стране на
свете. Ею правили существа, которых по всем человеческим меркам следовало
признать выродками. Чего, однако, не произошло.
И был город. Самый красивый город на свете. С огромной серой рекой,
повисшей над своим глубоким дном, как огромное серое небо -- над ней самой.
Вдоль реки стояли великолепные дворцы с такими изысканно-прекрасными
фасадами, что если мальчик стоял на правом берегу, левый выглядел как
отпечаток гигантского моллюска, именуемого цивилизацией. Которая перестала
существовать.
Рано утром, когда в небе еще горели звезды, мальчик вставал и,
позавтракав яйцом и чаем, под радиосводку о новом рекорде по выплавке стали,
а затем под военный хор, исполнявший гимн вождю, чей портрет был приколот к
стене над его еще теплой постелью, бежал по заснеженной гранитной набережной
в школу.
Широкая река лежала перед ним, белая и застывшая, как язык континента,
скованный немотой, и большой мост аркой возвышался в темно-синем небе, как
железное небо. Если у мальчика были две минуты в запасе, он скатывался на
лед и проходил двадцать-тридцать шагов к середине. Все это время он думал о
том, что делают рыбы под таким толстым льдом. Потом он останавливался,
поворачивался на 180 градусов и бежал сломя голову до самых дверей школы. Он
влетал в вестибюль, бросал пальто и шапку на крюк и несся по лестнице в свой
класс.
Это была большая комната с тремя рядами парт, портретом Вождя на стене
над стулом учительницы и картой двух полушарий, из которых только одно было
законным. Мальчик садится на место, расстегивает портфель, кладет на парту
тетрадь и ручку, поднимает лицо и приготавливается слушать ахинею.
Иосиф Бродский "Меньше единицы"
1976
Дуракам свойственно собираться в группы под предлогом глубокомыслия
Книга жизни начинается с мужчины и женщины в саду..... а заканчивается апокалипсисом.
Оскар Уайльд "Женщина, не стоящая внимания"
Лондонские туманы не существовали, пока их не открыло искусство...
"Прошлым вечером на ней было слишком много румян и не слишком много одежды. Это первый признак отчаяния у женщины "
"Слушать- это очень опасно: тебя могут убедить"
"Всегда приятно не прийти туда, где тебя ждут"
"Мне нравится смотреть на гениев и слушать красивых людей"
Оскар Уайльд "Идеальный муж"
Лондонские туманы не существовали, пока их не открыло искусство...
Ранний вечер в городе вашей памяти; вы сидите в кафе на тротуаре под
склоненными каштанами. Светофор праздно мигает своим красно-янтарно-зеленым
глазом над пустым перекрестком; выше, рассекаемая ласточками, платина
безоблачного неба. Вкус вашего кофе или белого вина говорит вам, что вы не в
Италии и не в Германии; счет сообщает, что вы и не в Швейцарии. Но все равно
вы на территории Общего Рынка.
Так что, если вы и обнаружите кого-нибудь в баре гостиницы, весьма
вероятно, это будет такой же, как вы, путешественник. "Слушайте, -- скажет
он, обернувшись к вам. -- Почему здесь так пусто? Нейтронная бомба или что?"
"Воскресенье, -- ответите вы. -- Просто воскресенье, середина лета,
время отпусков. Все на пляжах". Но вы знаете, что будете лгать. Потому что
не воскресенье, не Крысолов, не нейтронная бомба, не пляжи опустошили ваш
составной город. Он пуст, потому что в воображении легче вызвать
архитектуру, чем живые существа.
Иосиф Бродский "Место не хуже любого" 1986
Дуракам свойственно собираться в группы под предлогом глубокомыслия
Многие люди склонны преувеличивать отношение к себе других - почему-то им кажется, что они у каждого вызывают сложную гамму симпатий и антипатий.
Скотт Фицджеральд "Ночь нежна".
Мир безумен в любое время и в любом направлении.
Крепче всего запирают ворота, которые никуда не ведут. Потому, наверное, что пустота слишком неприглядна.
Скотт Фицджеральд "Ночь нежна".
Мир безумен в любое время и в любом направлении.
Если у поэта есть какое-то обязательство перед обществом -- это писать
хорошо. Находясь в меньшинстве, он не имеет другого выбора. Не исполняя этот
долг, он погружается в забвение. Общество, с другой стороны, не имеет
никаких обязательств перед поэтом. Большинство по определению, общество
мыслит себя имеющим другие занятия, нежели чтение стихов, как бы хорошо они
ни были написаны. Не читая стихов, общество опускается до такого уровня
речи, при котором оно становится легкой добычей демагога или тирана. И это
собственный общества эквивалент забвения, от которого, конечно, тиран может
попытаться спасти своих подданных какой-нибудь захватывающей кровавой баней.
Иосиф Бродский "Поклониться тени" 1983
Дуракам свойственно собираться в группы под предлогом глубокомыслия
Растерянность- худшее из чувств,-продолжил мужчина.-Если бы это состояние могло длиться долго, оно бы заняло первую строчку среди причин смерти. От растерянности дохли бы в первую очередь. счастье людей в том, что они научились быстро находить для себя лазейки мнимой определенности. У человека необыкновенно изворотливый ум!!! Окажется в заднице- и вроде бы все, деваться некуда.... Ан нет. Напряжется, от страха-то, всё сам себе разъяснит и доволен. Ведь главное что? Объяснение найти. Когда тебе "всё понятно", можно и не волноваться. По факту, конечно, он как был в этой заднице, так в ней и остался, потому что объяснения ничего не меняют, но зато тебе теперь в ней тепло и уютно"
Поединок со смертью.
Некоторое время я наблюдал за ней. С грацией бегемота сновала она взад
и вперед между автомобильными радиаторами и глухим голосом напевала песню о
верном гусаре. На столе у окна стояли две бутылки коньяка. В одной уже почти
ничего не оставалось. Накануне вечером она была полна.
-- Однако, фрау Штосс... -- сказал я.
Пение оборвалось. Метла упала на пол. Блаженная ухмылка погасла. Теперь
уже я оказался привидением.
Э.М. Ремарк,
отрывок
You can be anything you want to be
XI
А потом был "ситроен" (2 л. с.), который я однажды увидел в родном
городе; он стоял на пустой улице у Эрмитажа, против портика с кариатидами.
Похож он был на недолговечную, но уверенную в себе бабочку, с крылышками из
гофрированного железа -- из такого во время второй мировой войны строились
ангары и по сей день делаются полицейские фургоны во Франции.
Я рассматривал его без всякой корысти. Было мне двадцать лет, машину я
не водил и водить не мечтал. В то время, чтобы обладать машиной в России,
нужно было быть подонком -- партийным боссом (или его отпрыском), или
большим ученым, или знаменитым спортсменом. Но даже и тогда машина ваша была
бы отечественного производства, пусть и с украденной конструкцией и
технологией.
"Ситроен" стоял на улице, легкий и беззащитный, начисто лишенный
чувства опасности, обычно связанного с автомашиной. Он казался легко
ранимым, а вовсе не наоборот. Я никогда не видел столь безобидного предмета
из металла. В нем было больше человеческого, чем в иных прохожих, и
ошеломительной простотой своей он напоминал те самые трофейные консервные
банки, которые все еще стояли на моем подоконнике. У него не было секретов.
Мне захотелось в него влезть и уехать -- не потому, что мне хотелось
эмигрировать, а потому, что это было все равно как надеть пиджак -- вернее,
не пиджак, а плащ -- и отправиться на прогулку. И его распахнутые форточки
поблескивали, напоминая близорукого человека в очках, с поднятым воротником.
Если память мне не изменяет, разглядывая этот автомобиль, я ощутил прилив счастья.
Иосиф Бродский "Трофейное" 1986
Дуракам свойственно собираться в группы под предлогом глубокомыслия
- Позорят славный институт, - сказала Стелла, - такие пьяницы,
как Брут.
- Это хорошо, - сказал я. - Это мы дадим в конец. Запиши. Это
будет мораль, свежая и оригинальная.
- Чего же в ней оригинального? - спросил простодушный Дрозд.
Я не стал с ним разговаривать.
- Теперь надо описать, - сказал я, - как он хулиганил. Скажем,
так. Напился пьян, как павиан, за словом не полез в карман, был человек,
стал хулиган.
- Ужасно, - сказала Стелла с отвращением.
Я подпер голову руками и стал смотреть на карикатуру. Дрозд,
оттопырив зад, водил кисточкой по ватману. Ноги его в предельно узких
джинсах были выгнуты дугой. Меня осенило.
- Коленками назад! - сказал я. - Песенка!
- "Сидел кузнечик маленький коленками назад", - сказала Стелла.
- Точно, - сказал Дрозд, не оборачиваясь. - И я ее знаю. "Все
гости расползалися коленками назад", - пропел он.
- Подожди, подожди, - сказал я. Я чувствовал вдохновение. --
Дерется и бранится он, и вот вам результат: влекут его в милицию
коленками назад.
- Это ничего, - сказала Стелла.
- Понимаешь? - сказал я. - Еще пару строф, и чтобы везде был
рефрен "коленками назад". Упился сверх кондиции... Погнался за
девицею... Что-нибудь вроде этого.
- Отчаянно напился он, - сказала Стелла. - Сам черт ему не брат.
В чужую дверь вломился он коленками назад.
- Блеск! - сказал я. - Записывай. А он вламывался?
- Вламывался, вламывался.
- Отлично! - сказал я. - Ну, еще одну строфу.
- Погнался за девицею коленками назад, - сказала Стелла
задумчиво. - Первую строчку нужно...
- Амуниция, - сказал я. - Полиция. Амбиция. Юстиция.
- Ютится он, - сказала Стелла. - Стремится он. Не бриться и не
мыться...
- Он, - добавил Дрозд. - Это верно. Это у вас получилась
художественная правда. Сроду он не брился и не мылся.
- Может, вторую строчку придумаем? - предложила Стелла. --
Назад-аппарат-автомат...
- Гад, - сказал я. - Рад.
- Мат, - сказал Дрозд. - Шах, мол, и мат.
Мы опять долго молчали, бессмысленно глядя друг на друга и шевеля
губами. Дрозд постукивал кисточкой о края чашки с водой.
- Играет и резвится он, - сказал я наконец, - ругаясь как пират.
Погнался за девицею коленками назад.
- Пират - как-то... - сказала Стелла.
- Тогда: сам черт ему не брат.
- Это уже было.
- Где?.. Ах да, действительно было.
- Как тигра полосат, - предложил Дрозд.
Тут послышалось легкое царапанье, и мы обернулись. Дверь в
лабораторию Януса Полуэктовича медленно отворялась.
- Смотри-ка! - изумленно воскликнул Дрозд, застывая с кисточкой в
руке.
А. и Б. Стругацкие
"Понедельник начинается в субботу"
You can be anything you want to be
Люди, узревшие видение, услышавшие голос ниоткуда, почувствовшие непреодолимое внутреннее побуждение - таких в нашей стране тысячи и тысячи - то, что, судя по всему, было чувством одиночества, которое окружало их так долго, вдруг пробудило их из глубокого транса, чтобы создать новый образ, новое представление о мире, нового Бога, новый рай? Мы привыкли считать себя огромным демократическим организмом, скрепленным прочтыми связями крови и языка, объединенные при помощи средств связи; мы носим одинаковую одежду, едим одинаковую пищу, читаем одни и те же газеты, похожи во всем, кроме имен, веса и даты рождения; мы - самые коллективизированные люди в мире, за исключением некоторых первобытных народов, которых мы считаем отставшими в развитии. И все же, несмотря на все внешние признаки тесных, соседских. доброжелательных, полезных, добродужных, почти братских отношений, мы - одинокие люди, болезненное сумасшедшее стадо, мечущееся в рьяном неистовстве, пытающееся забыть то, что мы не есть те люди, которыми себя считаем, вовсе не единые, вовсе не заботящиемя друг о друге, вовсе не слушающие друг друга, вовсе никакие, что мы всего лишь цифры, написанные некой невидимой рукой. Иногда кто-то просыпается, выбирается их этой липучки, к которой мы все прилеплены - вздора, называемого нами повседневной жизнью, но это не жизнь, а трансоподобное висение над великой рекой жизни - и этот кто-то, потому что он более не попадает под привычный рисунок бытия, кажется нам немного сумасшедшим, но обнаруживает в себе загадочные, почти пугающие способности, понимает, что может повести за собой несчетное множество людей, снять их с якорных стянок, образумить, наполнить рдостью и безумием, заставить забыть об их семьях, отречься, изменить характер, черты лица, даже душу.
Генри Миллер "Сексус"
Дуракам свойственно собираться в группы под предлогом глубокомыслия
...граф лег на постель, закинув за голову руки.
- Иоган! - крикнул он на камердинера, - опять бугор по середине
сделал! Как ты не умеешь постелить хорошенько.
Иоган хотел поправить.
- Нет, уж не надо теперь... А халат где? - продолжал он недовольным
голосом.
Слуга подал халат.
Граф, прежде чем надевать его, посмотрел полу.
- Так и есть: не вывел пятна. То есть можно ли хуже тебя служить! -
прибавил он, вырывая у него из рук халат и надевая его. - Ты, скажи, это
нарочно делаешь?... Чай готов?...
- Я не мог успевать, - отвечал Иоган.
- Дурак!
После этого граф взял приготовленный французский роман и довольно
долго молча читал его; а Иоган вышел в сени раздувать самовар. Видно было,
что граф был в дурном расположении духа, - должно быть, под влиянием
усталости, пыльного лица, узкого платья и голодного желудка.
Лев Николаевич Толстой.
"Два гусара", отрывок
You can be anything you want to be
Действительно, это был граф. Услышав крик девушки и кряхтенье сторожа
за забором, отозвавшегося на этот крик, он опрометью, с чувством пойманного
вора, бросился бежать по мокрой, росистой траве в глубину сада. "Ах, я
дурак! - твердил он бессознательно. - Я ее испугал. Надо было тише, словами
разбудить. Ах, я скотина неловкая!"
Лев Николаевич Толстой.
"Два гусара"
You can be anything you want to be
Все взрослые когда-то были детьми, только мало кто из них об этом помнит...
Экзюпери
"До тех пор не заимствуй от других ответы на вопросы, пока вопросы не возникли в тебе самом".
Л. Н. Толстой. Дневники
"В жизни не очень много таких ситуаций, которые можно изменить к лучшему после появления на сцене фургонов теленовостей."
"Ты же сам всегда говоришь: легче потом извиниться, чем просить разрешения."
"Вам никогда не придется просить прощения за те слова, которых вы не произносили."
"Когда нет путей к отступлению, единственный выход - двигаться прямо вперед."
"Вот вам преимущество тоталитарного строя: чем ниже в пищевой цепочке находится человек, тем сильнее проявляется его готовность услужить хозяину."
Имейте храбрость быть счастливыми по своему вкусу.
Он упал на колени в снег и, согнувшись в три погибели, крепко обнимая голову, зарыдал глухо и надсадно. В полном одиночестве, на коленях посреди сарозеков, он услышал, как движется ветер в степи, посвистывая, взвихриваясь, взметая поземку, и услышал, как падает сверху снег. Каждая снежинка и миллионы снежинок, неслышно шурша, шелестя в трении по воздуху, казалось ему, говорили все о том, что не снести ему бремя разлуки, что нет смысла жить без любимой женщины и без тех ребятишек, к которым он привязался, как не всякий отец. И ему захотелось умереть здесь, чтобы замело его тут же снегом. — Нет бога! Даже он ни хрена не смыслит в жизни! Так что же ждать от других? Нет бога, нет его!— сказал он себе отрешенно в том горьком одиночестве среди ночных пустынных сарозеков. До этого он никогда не говорил вслух такие слова. И даже тогда, когда Елизаров, постоянно памятуя сам о боге, убеждал в то же время, что, с точки зрения науки, бога не существует, он не верил тому. А теперь поверил... И плыла Земля на кругах своих, омываемых вышними ветрами. Плыла вокруг Солнца и, вращаясь вокруг оси своей, несла на себе в тот час человека, коленопреклоненного на снегу, посреди снежной пустыни. Ни король, ни император, ни какой иной владыка не пал бы на колени перед белым светом, сокрушаясь от утраты государства и власти с таким отчаянием, как сделал то Буранный Едигей в день разлуки с любимой женщиной... И плыла Земля…
Чингиз Айтматов "И дольше века длится день"
Дуракам свойственно собираться в группы под предлогом глубокомыслия
Он сам погубил свой талант. Зачем сваливать все на женщину, которая виновата только в том, что обставила его жизнь удобствами. Он загубил свой талант, не давая ему никакого применения, загубил изменой самому себе и своим верованиям, загубил пьянством, притупившим остроту его восприятия, ленью, сибаритством и
снобизмом, честолюбием и чванством, всеми правдами и неправдами. Что же сказать про его талант? Талант был, ничего не скажешь, но вместо того чтобы применять его, он торговал им. Никогда не было: я сделал то-то и то-то; было: я мог бы сделать, И он предпочел добывать средства к жизни не пером, а другими способами. И ведь это неспроста, -- правда? -- что каждая новая женщина, в которую он влюблялся, была богаче своей предшественницы. Но когда влюбленность проходила, когда он только лгал, как теперь вот этой женщине, которая была богаче всех, у которой была уйма денег, у которой когда-то были муж и дети, которая и до него имела любовников, но не находила в этом удовлетворения, а его любила нежно, как писателя, как мужчину, как товарища
и как драгоценную собственность,-- не странно ли, что, не любя ее, заменив любовь ложью, он не мог давать ей больше за ее деньги, чем другим женщинам, которых действительно любил.
Эрнест Хемингуэй. Снега Килиманджаро
Ямщик лихой, седое время, везет, не слезет с облучка.
Социальные закладки